Гарри Поттер
на самую первую страницу Главная Карта сайта Археология Руси Древнерусский язык Мифология сказок
Главы:

   Книга 5. Глава 1
   Книга 5. Глава 2
   Книга 5. Глава 3
   Книга 5. Глава 4
   Книга 5. Глава 5
   Книга 5. Глава 6
   Книга 5. Глава 7
   Книга 5. Глава 8
   Книга 5. Глава 9
   Книга 5. Глава 10
   Книга 5. Глава 11
   Книга 5. Глава 12
   Книга 5. Глава 13
   Книга 5. Глава 14
   Книга 5. Глава 15
   Книга 5. Глава 16
   Книга 5. Глава 17
   Книга 5. Глава 18
   Книга 5. Глава 19
   Книга 5. Глава 20
   Книга 5. Глава 21
   Книга 5. Глава 22
   Книга 5. Глава 23
   Книга 5. Глава 24
   Книга 5. Глава 25
   Книга 5. Глава 26
   Книга 5. Глава 27
   Книга 5. Глава 28
   Книга 5. Глава 29
   Книга 5. Глава 30
   Книга 5. Глава 31
   Книга 5. Глава 32
   Книга 5. Глава 33
   Книга 5. Глава 34
   Книга 5. Глава 35
   Книга 5. Глава 36
   Книга 5. Глава 37
   Книга 5. Глава 38

Гарри Поттер и Орден Феникса

книга пятая



Глава 37. ПОТЕРЯННОЕ ПРОРОЧЕСТВО

Гарри стукнулся ногами о землю, колени подогнулись, золотая голова с вибрирующим звоном упала на пол. Он осмотрелся и понял, что попал в кабинет Думбльдора.

За время отсутствия директора всё, что было сломано, само собой починилось. Изящные серебряные приборы вернулись на тонконогие столики и стояли, безмятежно жужжа и попыхивая. Директора и директрисы мирно посапывали на своих портретах, откинув головы на спинки кресел или прислонившись к рамам. Гарри посмотрел в окно. На горизонте показалась прохладная бледно-зелёная полоса – приближался рассвет.

Тишина, лишь изредка нарушаемая всхрапыванием или сонным ворчанием, была невыносима для Гарри. Было бы легче, если бы всё здесь кричало от боли и страдания. Гарри обошёл спокойный, красивый кабинет, прерывисто дыша и стараясь ни о чём не думать. Но не думать не получалось…

Он один виноват в гибели Сириуса. Если бы он не поддался на хитрость Вольдеморта, усомнился в реальности видения, предположил хоть на минуту, что Вольдеморт, как говорила Гермиона, пытается сыграть на его геройстве…

Нет, думать об этом невыносимо… в душе зияла огромная, страшная дыра, куда он боялся заглядывать; бездонная пустота, место, которое раньше занимал Сириус и где его теперь не было… Гарри не мог оставаться наедине с этим бесконечным, молчаливым вакуумом…

За спиной кто-то особенно громко всхрапнул, и равнодушный голос проговорил:

– А... Гарри Поттер…

Пиний Нигеллий со вкусом зевнул и потянулся, рассматривая Гарри узкими проницательными глазами.

– И что же привело тебя сюда в столь ранний час? – спросил после паузы Пиний. – Насколько мне известно, доступ в этот кабинет закрыт для всех, кроме законного владельца. Или тебя прислал Думбльдор? О, только не говори… – Он ещё раз судорожно зевнул. – Неужели опять надо что-то передавать моему бесполезному праправнуку?

Гарри не мог заставить себя говорить. Пиний Нигеллий не знает, что Сириус погиб, но сказать об этом вслух нельзя: тогда его смерть станет окончательной, абсолютной, бесповоротной.

Стали просыпаться и другие портреты. Гарри, страшась расспросов, отошёл в другой конец комнаты и взялся за дверную ручку.

Та не поворачивалась. Кабинет заперт.

– Надеюсь, это означает, – произнёс полнокровный, красноносый колдун, чей портрет висел на стене позади письменного стола, – что Думбльдор скоро вернётся?

Гарри оглянулся. Колдун вопросительно на него смотрел. Гарри кивнул. И опять, за спиной, потянул за дверную ручку, по она не шелохнулась.

– Как хорошо, – сказал колдун. – А то без него очень скучно. Очень, очень скучно.

Он поудобнее уселся в своём похожем на трон кресле и доброжелательно улыбнулся Гарри.

– Думбльдор о тебе очень высокого мнения. Впрочем, думаю, ты и сам это знаешь, – уютным голосом проговорил он. – О да. Ты у него на хорошем счету.

Грудь сдавило от чувства вины, которое, как гигантский паразит, стремительно разрасталось в груди Гарри. Ужасно, немыслимо, он больше не может оставаться самим собой… собственное тело казалось западнёй, никогда прежде он так не хотел быть кем-то – кем угодно! – другим…

В камине вспыхнуло зелёное пламя. Гарри отскочил от двери и испуганно уставился на высокую мужскую фигуру в очаге, которая быстро вращалась вокруг своей оси. Постепенно вращение прекратилось, и из камина выскочил Думбльдор. Колдуны и ведьмы на портретах, вздрогнув, проснулись; многие радостно, приветственно закричали.

– Благодарю вас, – мягко сказал Думбльдор и, не глядя на Гарри, прошёл к двери. Там он вытащил из внутреннего кармана крохотного, уродливого, голого Янгуса и аккуратно положил на засыпанный мягким пеплом поднос под золотым шестом, где обычно сидел взрослый феникс.

– Что ж, Гарри, – проговорил Думбльдор, поворачиваясь наконец к нему, – полагаю, тебе будет приятно узнать, что никто из твоих друзей серьёзно не пострадал.

Гарри попытался ответить: «Хорошо», но не сумел выдавить ни звука. В словах Думбльдора ему послышался упрек за те несчастия, которые всё-таки произошли, и, хотя Думбльдор впервые за долгое время смотрел ему в лицо, причём не обвиняющим, а добрым взглядом, Гарри не мог себя заставить встретиться с ним глазами.

– Ими занимается мадам Помфри, – продолжил Думбльдор. – Нимфадоре Бомс, вероятно, придётся провести некоторое время в св. Лоскуте, но она поправится.

Гарри удовольствовался тем, что кивнул ковру, рисунок которого становился всё светлее по мере того, как бледнело за окном небо. Гарри чувствовал, что портреты внимают каждому слову Думбльдора, сгорая от желания понять, где были Гарри и Думбльдор и почему кто-то пострадал.

– Я знаю, что ты испытываешь, Гарри, – очень тихо сказал Думбльдор.

– Нет, не знаете! – неожиданно громко выпалил Гарри. Им овладело бешенство: что Думбльдор может знать о его чувствах!

– Видите, Думбльдор? – лукаво вмешался Пиний Нигеллий. – Никогда не пытайтесь понять школьника. Они это ненавидят. Они любят быть трагически непонятыми, предаваться жалости к самим себе, купаться в собственных…

– Довольно, Пиний, – прервал Думбльдор.

Гарри повернулся к директору спиной и решительно уставился в окно. Вдалеке виднелся квидишный стадион. Как-то раз там появился Сириус, в образе лохматого чёрного пса, чтобы посмотреть, как играет Гарри… наверно, хотел сравнить с Джеймсом… Гарри так и не спросил, зачем…

– В твоих чувствах нет ничего постыдного, Гарри, – раздался за спиной голос Думбльдора. – Напротив… способность так сильно чувствовать боль – одно из лучших твоих качеств.

В жуткой пустоте, образовавшейся внутри Гарри, полыхал костёр свирепой ярости; жаркие языки лизали внутренности, наполняли желанием ударить Думбльдора, избить за спокойствие, за пустые слова.

– Одно из лучших моих качеств? Вот как? – голос Гарри дрожал. Он не отрываясь смотрел на стадион, но уже не видел его. – Вы не понимаете… не знаете…

– Чего я не знаю? – спокойно спросил Думбльдор.

Это было слишком. Дрожа от гнева, Гарри повернулся к нему.

– Я не хочу говорить о своих чувствах, ясно?

– Гарри, твоё страдание лишь доказывает, что ты – человек! «Быть человеком» – это, в частности, значит «испытывать боль»…

– ТОГДА – Я – НЕ – ЖЕЛАЮ – БЫТЬ – ЧЕЛОВЕКОМ! – взревел Гарри, схватил со столика серебряный прибор и швырнул через всю комнату. Тот ударился о стену и разбился на множество кусочков. Портреты закричали от возмущения и испуга, а Армандо Диппет воскликнул: «Честное слово!»

– МНЕ ВСЁ РАВНО! – заорал им всем Гарри, бросая луноскоп в камин. – С МЕНЯ ХВАТИТ! БОЛЬШЕ НЕ ИГРАЮ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЁ КОНЧИЛОСЬ, И МНЕ ПЛЕВАТЬ…

Расшвыряв все приборы, он схватил столик, на котором они стояли. Выкинул и его. Столик упал на пол, разбился. Ножки покатились в разные стороны.

– Тебе не всё равно, – сказал Думбльдор с нисколько не изменившимся выражением лица. Он не пытался остановить Гарри, оставаясь спокойным, даже несколько отстранённым. – Совсем не всё равно. Напротив, тебе кажется, что от боли ты можешь истечь кровью и умереть.

– Я… НЕТ! – завопил Гарри, громко, так, что чуть не разорвалось горло. Ему захотелось броситься на Думбльдора, швырнуть куда-нибудь и его тоже; трясти его, бить, раскрошить всмятку невозмутимое старческое лицо, заставить почувствовать хоть сотую долю того ужаса, который владел им самим.

– О нет, тебе не всё равно, – ещё спокойнее сказал Думбльдор. – Теперь у тебя нет не только мамы и папы, но и человека, который заменил тебе родителей. Конечно, тебе не всё равно.

– ВЫ НЕ ЗНАЕТЕ, ЧТО Я ЧУВСТВУЮ! – проревел Гарри. – СТОИТЕ ТУТ… ВЫ…

Но… ругаться, крушить всё вокруг – этого мало; надо бежать, бежать без оглядки, туда, где на него не будут смотреть эти ясные голубые глаза, где не будет этого ненавистного лица... Гарри развернулся на каблуках, бросился к двери, схватился за ручку, с силой крутанул...

Дверь не открывалась.

Гарри повернулся к Думбльдору.

– Выпустите меня, – рявкнул он. Его трясло с головы до ног.

– Нет, – просто ответил Думбльдор.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

– Выпустите, – повторил Гарри.

– Нет, – снова отказался Думбльдор.

– Если не выпустите… если будете удерживать… если не выпустите…

– Прошу, можешь сколько угодно разорять мой кабинет, – безмятежно произнёс Думбльдор. – Осмелюсь сказать, вещей у меня больше чем достаточно.

Он обошёл вокруг письменного стола и сел, пристально глядя на Гарри.

– Выпустите меня, – ещё раз сказал Гарри, бесцветным и почти таким же спокойным, как у Думбльдора, голосом.

– Не выпущу, пока не скажу того, что должен сказать, – отозвался Думбльдор.

– Вы что… думаете, мне… думаете, меня хоть как-то… МНЕ ПЛЕВАТЬ НА ТО, ЧТО ВЫ ДОЛЖНЫ! – загрохотал Гарри. – Я не желаю слышать того, что вы собираетесь сказать!

– Однако придётся, – твёрдо заявил Думбльдор. – Ведь тебе следовало бы злиться на меня гораздо больше. Если бы ты избил меня, чего, как я знаю, тебе очень хотелось, то… я этого вполне заслуживаю.

– О чём вы…?

– В том, что Сириус погиб, целиком виноват я, – отчётливо произнёс Думбльдор. – Или, скажем так: почти целиком – я не настолько нахален, чтобы брать на себя всю ответственность. Сириус был храбрым, умным, энергичным человеком. Такие люди не умеют прятаться, когда другим грозит опасность. В то же время, будь я откровенен с тобой, Гарри, как следовало, ты бы не поверил в реальность видения. Ты был бы готов к попытке Вольдеморта заманить тебя в департамент тайн и не поддался бы на его уловку. И Сириусу не пришлось бы бросаться тебе на помощь. Вина за произошедшее лежит на мне, на мне одном.

Гарри продолжал держаться за дверную ручку, но не осознавал этого. Тяжело дыша, он смотрел на Думбльдора и слушал, но не понимал того, что он говорит.

– Сядь, – сказал Думбльдор. Это был не приказ, а просьба.

Гарри подумал, затем медленно пересёк комнату, заваленную серебряными шестерёнками и деревянными щепками, и сел у стола лицом к Думбльдору.

– Следует ли мне понимать вас так, – раздался слева от Гарри ленивый голос Пиния Нигеллия, – что мой праправнук – последний из Блэков – мёртв?

– Да, Пиний, – кивнул Думбльдор.

– Не верю своим ушам, – бесцеремонно объявил Пиний.

Посмотрев на него, Гарри успел увидеть, как Пиний решительно покидает свой портрет. Судя по всему, отправился с визитом к другим портретам в доме на площади Мракэнтлен. Будет ходить по дому с картины на картину, звать Сириуса…

– Гарри, я просто обязан всё тебе рассказать, – произнёс Думбльдор. – Объяснить ошибки старого человека. Ибо теперь я вижу: в том, что касается тебя, всё, что я сделал и чего не сделал, отмечено клеймом моего старения. Молодые не способны понять ход мыслей пожилых людей. Но пожилые люди обязаны помнить, как думают молодые… а я, похоже, стал забывать…

Солнце вставало; контур далёких гор был обведён яркой оранжевой линией, а над ней простиралось яркое, бесцветное небо. Луч света упал на Думбльдора, на серебристые брови и бороду, резче обозначил морщины.

– Пятнадцать лет назад, увидев шрам у тебя на лбу, – начал Думбльдор, – я уже догадывался, что это может значить. Я подозревал, что это символ вашей с Вольдемортом неразрывной связи.

– Всё это вы уже говорили, профессор, – невежливо оборвал Гарри. Да, он груб. Ну и пусть. Ему теперь всё равно.

– Да, – извиняющимся тоном подтвердил Думбльдор. – Да. Но, понимаешь… важно начать именно со шрама. Потому что, стоило тебе вернуться в колдовской мир, как стало ясно, что я прав. Шрам предупреждал тебя о том, что Вольдеморт рядом, или что он испытывает сильные эмоции.

– Знаю, – устало сказал Гарри.

– А когда Вольдеморт вернул себе своё тело и обрёл полную силу, эта твоя способность – знать о его присутствии, пусть в другом обличье, и понимать его чувства, стала сильнее.

Гарри даже не дал себе труда кивнуть. Всё это ему давно известно.

– Потом, не так давно, – продолжил Думбльдор, – я забеспокоился: вдруг Вольдеморт догадается о связи между вами? И действительно, однажды ты так глубоко проник в его сознание, что он почувствовал твоё присутствие. Я, как ты понимаешь, имею в виду ту ночь, когда ты стал свидетелем нападения на мистера Уэсли.

– Да, Злей говорил, – пробормотал Гарри.

– Профессор Злей, Гарри, – негромко поправил Думбльдор. – А ты не задумывался, почему не я объяснил тебе это? Почему не я учил тебя окклуменции? Почему я так долго не смотрел на тебя?

Гарри поднял глаза. И поразился безмерной усталости и печали на лице Думбльдора.

– Да, – буркнул он. – Задумывался.

– Видишь ли, – опять заговорил Думбльдор, – я не сомневался: пройдёт немного времени, и Вольдеморт сам захочет проникнуть в твоё сознание. Я боялся невольно подтолкнуть его к этому: ведь стоило ему осознать, что наши отношения ближе, чем отношения директора и ученика – по крайней мере, так всегда было, – и он ухватился бы за возможность шпионить за мной с твоей помошью. Я боялся, что он попытается завладеть тобой. Гарри, я уверен, что был прав в своих опасениях. В тех редких случаях, когда мы виделись, мне казалось, что я вижу в твоих глазах его тень…

Гарри вспомнил, что чувствовал в те моменты, когда встречался глазами с Думбльдором, как в нём будто бы просыпалась змея, готовая нанести удар.

– При этом Вольдеморт – как он наглядно продемонстрировал сегодня – ставил себе целью не моё уничтожение. А твоё. Завладев тобой сегодня, он рассчитывал, что я пожертвую тобой ради того, чтобы убить его. Так что, как видишь, отдаляясь от тебя, Гарри, я всего лишь хотел защитить тебя. Очередная старческая ошибка…

Он глубоко вздохнул. Но его слова словно текли через Гарри, не задевая его чувств. Несколько месяцев назад он был бы очень рад это узнать, но теперь всё казалось бессмыслицей… По сравнению с зияющей пропастью у него в груди, с потерей Сириуса, ничто не имело значения…

– Сириус рассказывал, что в ту ночь, когда у тебя было видение о нападении на Артура Уэсли, ты почувствовал в себе Вольдеморта. Я сразу понял, что сбываются мои худшие опасения: Вольдеморт догадался, что может использовать тебя в своих целях. В попытке защитить твоё сознание я организовал занятия окклуменцией с профессором Злеем.

Он сделал паузу. Гарри следил за солнечным лучом, который медленно скользил по полированной поверхности письменного стола, подсвечивая серебряную чернильницу и красивое малиновое перо. Портреты давно проснулись и внимательнейшим образом слушали Думбльдора; до Гарри доносился шорох роб, легчайшее покашливание. Пиний Нигеллий пока не возвращался…

– Профессор Злей выяснил, – возобновил свою речь Думбльдор, – что тебе много месяцев подряд снилась дверь, ведущая в департамент тайн. С тех пор, как Вольдеморт вновь обрёл своё тело, им владело желание услышать пророчество, и он постоянно думал об этой двери. Естественно, думал о ней и ты, хотя и не понимал, почему.

– Затем ты увидел, как Гадвуд, который до своего ареста работал в департаменте тайн, рассказывает Вольдеморту то, о чём мы и так знали: что пророчества, хранящиеся в министерстве магии, находятся под очень надёжной охраной и что взять их в руки без ущерба для себя могут только те, к кому они относятся. То есть, Вольдеморт должен был либо сам идти в министерство, что было для него очень опасно – либо заставить тебя пойти туда вместо него. И тогда задача овладеть окклуменцией приобрела для тебя первостепенное значение.

– А я этого не сделал, – пробормотал Гарри. Он сказал это вслух, надеясь снять с души тяжесть: ведь должно же признание облегчить страшную боль, сковавшую сердце? – Я не занимался, не старался, я мог бы прекратить эти сны, Гермиона всё время говорила… Если бы я занимался, он не смог бы мне показать, куда идти и… Сириус бы не… он бы не…

Слова рвались наружу: было необходимо объяснить, оправдаться…

– Я пытался проверить, где Сириус, я пошёл в кабинет Кхембридж и из камина поговорил со Шкверчком, он сказал, что Сириуса нет дома!

– Шкверчок солгал, – спокойно объяснил Думбльдор. – Ты не его хозяин, так что ему даже не пришлось себя наказывать. Его целью было отправить тебя в министерство магии.

– Он… послал меня туда специально?

– Да. Боюсь, Шкверчок давно служил двум господам.

– Но как? – непонимающе спросил Гарри. – Он много лет не выходил из дома.

– Незадолго до Рождества Сириус предоставил Шкверчку благоприятную возможность, – сказал Думбльдор, – велев «выйти вон». Шкверчок решил воспринять эти слова буквально – как приказ покинуть дом. И отправился к единственной представительнице семьи Блэков, к которой испытывал уважение – к кузине Сириуса, Нарциссе, сестре Беллатрикс и супруге Люциуса Малфоя.

– Откуда вы знаете? – Сердце выскакивало из груди; тошнило. Гарри вспомнилось, каким подозрительным показалось ему отсутствие Шкверчка после Рождества, вспомнилось, как эльфа нашли на чердаке…

– Шкверчок вчера сам сказал мне об этом, – ответил Думбльдор. – Видишь ли, профессор Злей, услышав твоё шифрованное сообщение, сразу понял, что у тебя было видение. Как и ты, он попробовал связаться с Сириусом. Следует заметить, что члены Ордена Феникса располагают более надёжными средствами коммуникации, нежели камин в кабинете Долорес Кхембридж. Профессор Злей нашёл Сириуса дома – живым и здоровым.

– Но, когда ты не вернулся из леса, куда вы с Долорес Кхембридж отправились, профессор Злей начал опасаться: вдруг ты продолжаешь считать, что Сириус захвачен лордом Вольдемортом. О чём немедленно известил некоторых представителей Ордена.

Думбльдор тяжело вздохнул и продолжил:

– Аластор Хмури, Нимфадора Бомс, Кинсли Кандальер и Рэм Люпин в тот момент находились в штаб-квартире на площади Мракэнтлен. Они приняли решение отправиться к тебе на помощь. Профессор Злей потребовал, чтобы Сириус оставался дома – кто-то так или иначе должен был сообщить мне о случившемся, а моего появления ожидали с минуты на минуту. Сам же профессор Злей намеревался искать тебя в лесу.

– Но Сириус не захотел оставаться дома и рассказ о произошедшем перепоручил Шкверчку. Они отправились в министерство, я в скором времени прибыл на площадь Мракэнтлен, и домовый эльф, надрываясь от смеха, рассказал, куда пошёл Сириус.

– Надрываясь от смеха? – без выражения повторил Гарри.

– Да, – подтвердил Думбльдор. – Понимаешь, Шкверчок, в общем-то, не мог нас выдать. Он не является Хранителем Секрета Ордена и не имел возможности сообщить Малфоям адрес штаб-квартиры или те планы Ордена, которые ему было запрещено выдавать. Особые чары его народа не позволяли Шкверчку ослушаться прямого приказа господина. Но он передал Нарциссе сведения, которые Сириус не считал нужным скрывать, но которые оказались чрезвычайно важны для Вольдеморта.

– Какие? – спросил Гарри.

– Что ты – самое дорогое ему существо, – тихо сказал Думбльдор. – Что ты считаешь Сириуса если не отцом, то братом. Вольдеморту было известно, что Сириус – член Ордена, а ты знаешь, где он скрывается, но после рассказанного Шкверчком он понял, что ради тебя Сириус пойдёт на всё.

Холодными, онемевшими губами Гарри выговорил:

– Значит… когда я вчера спросил у Шкверчка, дома ли Сириус…

– Малфои – разумеется, по приказу Вольдеморта – велели эльфу найти способ не подпускать Сириуса к камину после того, как у тебя будет видение, чтобы, если ты решишь проверить, дома ли он, Шкверчок мог бы сделать вид, что нет. Вчера Шкверчок ранил Конькура – Сириусу пришлось ухаживать за ним, и когда ты появился в камине, он был наверху.

В лёгких Гарри почти не осталось воздуха; он дышал часто, прерывисто.

– Шкверчок рассказывал об этом… и смеялся? – прохрипел он.

– Он не хотел говорить, – ответил Думбльдор. – Но я довольно неплохой легалиментор и знаю, когда мне лгут. И, прежде чем отправиться в департамент тайн, я… убедил его всё рассказать.

– А Гермиона, – прошептал Гарри, и его холодные руки, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки, – всё твердила, чтобы мы были с ним повежливее…

– И была права, Гарри, – сказал Думбльдор. – Когда мы решили организовать штаб-квартиру в доме Сириуса, я предупреждал его, что к Шкверчку следует относиться с уважением. Я также предупредил, что Шкверчок может оказаться опасен для нас. Однако, Сириус не прислушался к моим словам, он не верил, что чувства Шкверчка могут быть столь же сильны, как и человеческие…

– Не смейте… говорить… о Сириусе… в таком… тоне… – дыхание Гарри прерывалось, и он не мог нормально говорить, но утихнувший было гнев вспыхнул вновь: он не позволит критиковать Сириуса. – Шкверчок… лживая… скотина… он заслуживает…

– Гарри, Шкверчок таков, каким его сделали колдуны, – отвечал Думбльдор. – И он так же достоин жалости, как и твой друг Добби. Шкверчку приходилось исполнять приказания Сириуса, последнего члена семьи, которой эльф служил. Но он не был по-настоящему предан Сириусу. Каковы бы ни были недостатки Шкверчка, нельзя не признать, что Сириус не пытался облегчить ему жизнь…

– НЕ СМЕЙТЕ ТАК ГОВОРИТЬ О СИРИУСЕ! – заорал Гарри.

Он вскочил, готовый броситься на Думбльдора – как можно до такой степени не понимать Сириуса! Он был очень храбрый и так страдал…

– А Злей? – в ярости выпалил Гарри. – О нём забыли? Когда я сказал, что Сириус у Вольдеморта, он только усмехнулся мне в лицо… как всегда, впрочем…

– Гарри, ты прекрасно знаешь, что при Долорес Кхембридж профессор Злей не мог вести себя иначе, – веско сказал Думбльдор, – однако, как я уже говорил, он сразу передал твоё сообщение членам Ордена. Кроме того, когда ты не вернулся из леса, именно он догадался, куда ты мог отправиться. И именно он дал профессору Кхембридж фальшивый признавалиум, когда она хотела заставить тебя выдать местонахождение Сириуса.

Гарри не слушал. Ему доставляло зверское наслаждение обвинять Злея – казалось, так он снимает с себя часть вины, поэтому Думбльдор обязан был с ним соглашаться.

– Злей… Злей… издевался над Сириусом за то, что он сидит дома… выставил его трусом…

– Сириус был достаточно взрослым и умным, чтобы не обращать внимания на глупые выходки, – заметил Думбльдор.

– Злей отказался давать мне уроки окклуменции! – зарычал Гарри. – Он выкинул меня из своего кабинета!

– Знаю, – тяжко вздохнул Думбльдор. – С моей стороны было большой ошибкой, что я не стал учить тебя сам… хотя в тот момент был уверен: нет ничего опаснее, чем открывать твоё сознание Вольдеморту в моём присутствии…

– Злей всё только ухудшил, после уроков шрам болел намного сильнее… – Гарри вспомнил, что думал по этому поводу Рон, и продолжал: – может, он как раз и хотел, чтобы Вольдеморту было легче проникнуть в моё…

– Я доверяю Злодеусу Злею, – отрезал Думбльдор. – Но я забыл – и это ещё одна ошибка старого человека – что некоторые раны слишком глубоки и не могут затянуться. Я полагал, что профессор Злей забыл свои обиды на твоего отца…. Я ошибся.

– Но это нормально, да? – заорал Гарри, не обращая внимания на возмущённые лица и неодобрительное бормотание портретов. – Злею можно ненавидеть моего отца, зато Сириусу нельзя ненавидеть Шкверчка?

– Сириус не ненавидел Шкверчка, – ровным голосом отозвался Думбльдор. – Он не удостаивал его внимания. Равнодушие, пренебрежение могут оскорбить больше, чем откровенная неприязнь… Фонтан, разрушенный сегодня ночью, был построен на лжи. Мы, колдуны, слишком долго обижали тех, кто живёт рядом с нами, плохо обращались с ними, и теперь должны пожинать плоды.

– ЗНАЧИТ, СИРИУС ПОЛУЧИЛ ПО ЗАСЛУГАМ, ДА? – истошно завопил Гарри.

– Этого я не говорил и не скажу никогда, – негромко ответил Думбльдор. – Сириус не был жесток, он хорошо относился к домовым эльфам вообще. Но он не любил Шкверчка, как живое напоминание об отчем доме, который ненавидел.

– Да, ненавидел! – надтреснуто воскликнул Гарри, развернулся и зашагал по комнате. Солнце ярко заливало всё вокруг. Портреты внимательно следили за Гарри, который расхаживал по кабинету, ничего не видя перед собой. – Вы заперли его в ненавистном доме, вот почему он вчера с такой радостью ушёл оттуда…

– Я хотел сохранить ему жизнь, – сказал Думбльдор.

– Людям не нравится, когда их запирают! – яростно повернулся к нему Гарри. – Прошлым летом вы так же поступили и со мной …

Думбльдор закрыл глаза и спрятал лицо в ладонях. Но этот нехарактерный для него жест, в котором так ясно выразилась предельная усталость, или печаль, или что-то подобное, не смягчил Гарри. Наоборот, теперь, когда Думбльдор выказал свою слабость, возмущение Гарри только усилилось. Нечего быть таким жалким, когда Гарри хочется злиться и кричать.

Думбльдор убрал руки от лица и посмотрел на Гарри сквозь свои необычные очки.

– Пришло время, Гарри, – произнёс он, – рассказать тебе то, что я должен был рассказать ещё пять лет назад. Пожалуйста, сядь. Я расскажу всё. И прошу только об одном – проявить терпение. Ты ещё сможешь выразить свой гнев – сделать всё что захочешь – когда я закончу. Я не стану тебя останавливать.

Гарри некоторое время сверлил его ненавидящим взглядом, затем с размаху бросился в кресло перед письменным столом.

Думбльдор помедлил, глядя в окно, на залитый солнцем двор, потом повернулся к Гарри и сказал:

– Пять лет назад, Гарри, ты приехал в «Хогварц», целый и невредимый, что полностью соответствовало моим планам. Хорошо, пусть не совсем невредимый. Ты страдал. Оставляя тебя на пороге дома твоих дяди и тёти, я заранее знал, что так будет. Знал, что тебя ждут десять мрачных, трудных лет.

Он сделал паузу. Гарри молчал.

– Ты с полным правом можешь спросить, почему я так поступил. Почему не отдал тебя в колдовскую семью? Многие были бы счастливы тебя принять, почли бы за честь воспитывать как родного сына.

– Отвечу: я сделал это для сохранения твоей жизни. Тебе грозила страшная опасность, но никто, кроме меня, не понимал этого в полной мере. Хотя после исчезновения Вольдеморта прошло всего несколько часов, и его приспешники – из которых многие столь же страшны, как и господин – были ещё в силе, полны злобы и отчаянного желания мстить. Это и повлияло на моё решение относительно предстоящих десяти лет. Верил ли я, что Вольдеморт исчез навсегда? Нет. Я знал, он вернётся, через десять, двадцать, может быть, пятьдесят лет. Я был уверен в этом, как и в том – я слишком хорошо его изучил – что он не успокоится, пока не убьёт тебя.

– Мне было известно, что познаниями в области магии с Вольдемортом не может сравниться никто из колдунов. Я знал: если он снова наберёт полную силу, его не остановят даже самые сложные защитные заклинания.

– Но мне были известны и его слабые стороны. Что и утвердило меня в моём решении. Тебе предстояло находиться под защитой древней магии, которую он презирает и, вследствие этого, недооценивает – к собственному несчастью. Как мы знаем, твоя мать умерла, чтобы спасти тебя, и тем самым окружила тебя защитой, которая действует и по сей день. Вольдеморт этого не ожидал. А я доверился магии крови и отдал тебя родной сестре твоей матери, единственной её родственнице.

– Она меня не любит, – вмешался Гарри. – Ей наплевать…

– Но она приняла тебя, – оборвал Думбльдор. – Пусть неохотно, с возмущением, но приняла. И этим как бы поставила печать, окончательно закрепила заклятие, которое я наложил на тебя. Жертва, принесённая твоей матерью, сделала узы крови сильнейшей защитой, которую я мог тебе дать.

– Я всё-таки не…

– Пока ты можешь называть своим домом место, где живёт женщина, в чьих жилах течёт та же кровь, что и у твоей матери, Вольдеморт не способен причинить тебе вред. Он пролил кровь Лили, но она течёт в тебе и в её сестре. Узы родства – твоё прибежище. Пусть ты бываешь там всего раз в год, но пока ты можешь считать их дом своим, пока ты там, он не смеет тебя тронуть. Твоя тётя об этом знает. Я всё объяснил в письме, которое оставил рядом с тобой на её пороге. Ей известно, что, предоставляя тебе кров, она в течение пятнадцати лет помогала тебе выжить.

– Подождите, – сказал Гарри. – Постойте.

Он, не сводя глаз с Думбльдора, ровнее сел в кресле.

– Это вы тогда прислали Вопиллер. Вы велели вспомнить… это был ваш голос…

– Я решил, – Думбльдор чуть заметно кивнул, – что неплохо бы напомнить о нашем договоре, который она фактически подписала, приняв тебя в свой дом. Мне подумалось, что нападение дементоров живо напомнит ей об опасностях, сопряжённых с твоим воспитанием.

– Так и было, – подтвердил Гарри. – Правда… вспомнил скорее дядя. Он хотел выставить меня из дома, но после Вопиллера она сказала, что я… должен остаться.

Некоторое время Гарри смотрел в пол, затем пробормотал:

– Но какое отношение это имеет к…

Но так и не смог себя заставить произнести имя Сириуса.

– Так вот, пять лет назад, – будто не слыша, заговорил Думбльдор, – ты прибыл в «Хогварц», пусть не такой счастливый и упитанный, как мне бы хотелось, но в то же время живой и здоровый. Ты не был избалованным маменькиным сынком, нет, ты был настолько обычным ребёнком, насколько можно было ожидать, учитывая обстоятельства. Казалось, всё подтверждало, что я поступил правильно.

– Но потом… мы оба прекрасно помним, что произошло, когда ты был в первом классе. Испытания, которые встали на твоём пути, ты встретил достойно. Скоро – гораздо раньше, чем я предполагал – ты лицом к лицу столкнулся с Вольдемортом. И на этот раз тебе удалось не просто выжить – ты отсрочил его возвращение. Ты победил в сражении, выдержать которое под силу не всякому взрослому. Не могу выразить, как я тобой … гордился.

– И всё же в моих гениальных планах относительно тебя было слабое место, – продолжал Думбльдор. – Уже тогда я понимал, что это может всё разрушить. Но я был полон решимости исполнить задуманное и сказал себе, что не допущу подобного. Всё зависело только от меня, но было необходимо проявлять твёрдость. И вот когда ты, обессилевший после битвы с Вольдемортом, лежал в больнице, пришло моё первое испытание.

– Я не понимаю, о чём вы, – сказал Гарри.

– Помнишь, ты тогда спросил, почему Вольдеморт пытался убить тебя ещё младенцем?

Гарри кивнул.

– Следовало ли мне всё рассказать уже тогда?

Гарри, напряжённо глядя в голубые глаза Думбльдора, молчал, но его сердце опять забилось часто-часто.

– Ты ещё не понял, в чём это слабое место, о котором я говорил? Нет… Наверное, нет. Что ж. Если помнишь, я решил не отвечать. Одиннадцать лет, сказал я себе, он слишком мал, чтобы знать правду. Я не думал ничего ему рассказывать в одиннадцать! В столь юном возрасте? Нет, невозможно!

– Уже тогда мне следовало распознать опасность. Не знаю, почему меня не очень встревожило, что ты так рано задал вопрос, на который, как я знал, в один прекрасный день придётся дать ужасный ответ? Мне следовало лучше разобраться в себе и понять: я слишком обрадовался отсрочке, тому, что пока можно ничего не говорить… Ты был так мал – слишком мал.

– Ты перешёл во второй класс. И опять тебя ждали испытания, которые по плечу не всякому взрослому, и ты опять превзошёл самые смелые мои ожидания. И ты уже не спрашивал, почему Вольдеморт оставил на тебе отметину. Да, мы говорили о твоём шраме … и близко, очень близко подошли к роковому вопросу. Почему же я не рассказал тебе всего?

– Потому, что тогда мне подумалось: чем двенадцать лучше одиннадцати? И я снова решил отложить разговор, отпустил тебя, окровавленного, изнурённого, но такого счастливого. Если подспудно меня и грызла совесть, что нужно, нужно было тебе сказать, то она быстро умолкла. Ты всё ещё был слишком юн, и я не нашёл в себе сил испортить твоё торжество…

– Теперь понимаешь, Гарри? Видишь слабое место моего великолепного плана? Я попал в ловушку, которую предвидел и которой мог избежать, обязан был избежать.

– Я не…

– Я слишком тебя любил, – просто сказал Думбльдор. – Твоё счастье и спокойствие заботили меня куда больше всего остального, я позволил себе на время забыть и о страшной правде и о своих намерениях. Я больше боялся за тебя, чем за тех абстрактных людей, которые могут погибнуть в случае провала моих планов. Другими словами, я вёл себя так, как и ожидает Вольдеморт от нас, дураков, способных любить.

– Могло ли быть иначе? Осмелюсь утверждать, что всякий, кто следил бы за твоей жизнью так же пристально, как я – намного более пристально, чем ты можешь себе представить – непременно захотел бы избавить тебя от новых страданий, ведь на твою долю и так выпало больше чем достаточно. Какое мне дело до гибели сотен безымянных, безликих людей в неопределённом будущем, если здесь и сейчас ты можешь быть жив, здоров и счастлив? Я никогда не думал, что столкнусь с подобным.

– Далее. Третий класс. Я издалека наблюдал, как ты учился не бояться дементоров, как нашёл Сириуса, узнал, кто он, спас его. Следовало ли сказать правду тогда, когда ты столь героически помог своему крёстному отцу скрыться от представителей министерства? Тебе было тринадцать, у меня почти не оставалось оправданий... Возможно, ты и был ещё юн, но давно доказал свою исключительность. Моя совесть была неспокойна, Гарри. Я понимал: пора…

– Но в прошлом году, когда ты вышел из лабиринта… ты видел смерть Седрика, чуть не погиб сам… и я опять не решился, несмотря на то, что слишком хорошо понимал – теперь, когда Вольдеморт вернулся, я просто обязан рассказать всю правду. А вчера я вдруг осознал: ты давно готов к тому, чтобы узнать то, что я столько времени скрывал, готов к этой тяжкой ноше. Моей нерешительности есть лишь одно оправдание: тебе выпало столько испытаний, что я не мог добавить к ним ещё одно – самое тяжёлое.

Гарри ждал, но Думбльдор медлил.

– Я всё равно не понимаю…

– Вольдеморт хотел убить тебя в младенческом возрасте из-за пророчества, которое было сделано незадолго до твоего рождения. Он знал, что оно существует, но представления не имел, в чём его суть, и убивать тебя отправился в уверенности, что действует в соответствии с предсказанием. Но, к несчастью для самого себя, понял, что ошибался – проклятье не убило тебя, но отрикошетило и ударило по нему. Поэтому, вернувшись в своё тело, он твёрдо решил выяснить, что гласит пророчество. Его решимость подогревало то, что ты поразительным образом избежал гибели при столкновении с ним. Он хотел знать, как тебя уничтожить. Это и есть оружие, которое он столь упорно искал с момента своего возвращения.

Солнце взошло высоко, и всё вокруг купалось в его лучах. Стекла шкафа, где хранился меч Годрика Гриффиндора, казались белыми, непрозрачными; на полу серебристыми дождевыми каплями сверкали обломки раскиданных инструментов. За спиной Гарри в своём пепельном гнезде тихо курлыкал малыш Янгус.

– Пророчество разбилось, – без выражения сказал Гарри. – Я тащил Невилля по ступеням… там… в комнате, где арка… его роба порвалась, и оно выпало…

– Выпала запись, хранившаяся в департаменте тайн. Но пророчество было адресовано некоему лицу, которое прекрасно его помнит.

– А кто это? – спросил Гарри. Но он уже знал ответ.

– Я, – ответил Думбльдор. – Это произошло шестнадцать лет назад, холодным, дождливым вечером, в гостиничном номере при «Башке Борова». Я пошёл туда на встречу с претенденткой на должность преподавателя прорицаний, хотя, вообще говоря, не хотел оставлять этот предмет в программе. Но претендентка оказалась праправнучкой одной очень знаменитой и очень одарённой прорицательницы, и я считал, что хотя бы из вежливости должен с ней встретиться. Она разочаровала меня – я не обнаружил и следа дарования. Со всей возможной любезностью я отказал ей и повернулся, чтобы уйти.

Думбльдор встал, прошёл к чёрному шкафу, рядом с которым стоял шест Янгуса. Наклонился, снял крючок и вытащил полую каменную чашу с выгравированными по краям рунами – ту самую, что показала Гарри, как его отец издевался над Злеем. Потом вернулся к столу, поставил дубльдум, поднёс к виску палочку. Извлёк из головы серебристую паутинку мысли, поместил в чашу. Сел за стол и задумчиво уставился на клубящиеся в дубльдуме мысли. Затем, со вздохом, легонько коснулся их кончиком волшебной палочки.

Над чашей встала фигура, укутанная в многочисленные шали, в очках, увеличивавших глаза до невероятных размеров, и начала медленно вращаться. Ноги её при этом оставались в чаше. Потом Сибилла Трелани заговорила, не обычным своим загадочным, загробным голосом, а грубо, хрипло –на памяти Гарри так однажды уже было.

– Близится тот, кто сумеет победить Чёрного лорда… он будет рождён на исходе седьмого месяца теми, кто трижды бросал ему вызов… Чёрный лорд отметит его как равного себе… но ему дарована сила, о которой неведомо Чёрному лорду… один из них умрёт от руки другого, выжить в схватке суждено лишь одному… тот, кто сумеет победить Чёрного лорда, родится на исходе седьмого месяца…

Медленно вращавшаяся Трелани тихо опустилась и растворилась в клубящемся веществе.

В кабинете стояло гробовое молчание. Ни профессор Думбльдор, ни Гарри, ни портреты не издавали ни звука. Даже Янгус затих.

– Профессор Думбльдор? – еле слышно позвал Гарри: Думбльдор, не отрывая глаз от дубльдума, погрузился в глубокие раздумья. – Это… это значит… что это значит?

– Это значит, – ответил Думбльдор, – что примерно шестнадцать лет назад, в конце июля, родился некто, у кого есть шанс убить лорда Вольдеморта. А до этого родители мальчика трижды бросали Вольдеморту вызов.

Гарри показалось, что над его головой вот-вот сомкнётся чёрная пучина. Снова стало трудно дышать.

– То есть, это… я?

Думбльдор внимательно посмотрел на него сквозь очки.

– Знаешь, что странно, Гарри, – очень тихо заговорил он. – Пророчество Сибиллы могло касаться вовсе не тебя. В том году в конце июля родилось двое детей. Родители обоих были членами Ордена Феникса, причём и те и другие трижды чудом избежали гибели от рук Вольдеморта. Один из мальчиков, разумеется, ты. Второй – Невилль Длиннопопп.

– Но тогда… почему на пророчестве моё имя, а не Невилля?

– Официальная запись была изменена примерно через год после нападения на тебя Вольдеморта, – пояснил Думбльдор. – Хранителю Зала Пророчеств дело показалось очевидным. Он был уверен: Вольдеморт хотел убить именно тебя, потому что твёрдо знал, о ком говорится в пророчестве.

– То есть… это могу быть и не я? – спросил Гарри.

– Боюсь, теперь уже нет сомнений, что это ты, – проговорил Думбльдор. Было видно, что каждое слово даётся ему с огромным трудом.

– Но вы сказали… Невилль тоже родился в конце июля… и его мама с папой…

– Ты забываешь о второй части пророчества… То, что Вольдеморт сам отметит этого мальчика как равного себе. Он это сделал, Гарри. Он выбрал тебя, а не Невилля, и отметил шрамом, который стал и твоим благословением, и твоим проклятием.

– Но он мог выбрать не того! – воскликнул Гарри. – Отметить неправильно!

– Он выбрал ребёнка, который, по его мнению, представлял большую опасность, – сказал Думбльдор. – Кстати, заметь: он выбрал не чистокровного колдуна – а только такие, в соответствии с его воззрениями, достойны существовать в нашем мире. Вольдеморт выбрал полукровку, такого же, как он сам. Ещё не зная тебя, он видел в тебе себя. Но не убил, как хотел, а лишь отметил шрамом, подарил тебе силу, будущее. И ты не один, а уже четыре раза ускользал от него – это не удалось ни твоим родителям, ни родителям Невилля.

– Но зачем он это сделал? – спросил Гарри. Всё его тело онемело, заледенело. – Зачем было пытаться убить меня тогда? Надо было подождать, когда мы с Невиллем станем постарше, и посмотреть, кто окажется более опасным, его и убить…

– Пожалуй, с практической точки зрения это было бы разумнее, – согласился Думбльдор, – но Вольдеморт не всё знал о пророчестве. В гостинице при «Башке борова», которую Сибилла Трелани выбрала из-за дешевизны, всегда проживала более, скажем так, занятная клиентура, чем в «Трёх метлах». В чём ты и твои друзья, да и я сам тоже, убедились ценою больших неприятностей. Я, разумеется, знал, что это не место для приватной беседы. Но, назначая там встречу с Сибиллой Трелани, я никак не предполагал, что услышу нечто достойное постороннего внимания. Моей – нашей – единственной удачей было то, что подслушивающего обнаружили в самом начале пророчества и вышвырнули вон из гостиницы.

– Так что он слышал только…?

– Начало, ту часть, где предсказывается рождение мальчика в конце июля и то, что его родители трижды бросали вызов Вольдеморту. Таким образом, Вольдеморт не мог знать, что, попытавшись убить тебя, рискует передать тебе свою силу, отметить как равного. Поэтому ему не пришло в голову, что, возможно, следует подождать и выяснить побольше. Он не знал, что ты будешь обладать силой, о которой ему неведомо…

– Но я ей не обладаю! – сдавленно закричал Гарри. – У меня нет ничего такого, чего не было бы у него, я не умею сражаться так, как он сегодня, не могу завладевать людьми, не могу… убивать…

– В департаменте тайн есть комната, – перебил Думбльдор, – её всегда держат закрытой. Там хранится некая сила, более чудесная и одновременно более страшная, чем смерть, человеческий интеллект или природные стихии. Это, вероятно, самое загадочное из того, что там изучают. Сила, которая хранится в той комнате и которая дана тебе в таком количестве, совершенно неподвластна Вольдеморту. Эта сила заставила тебя броситься на помощь Сириусу. Она же не дала Вольдеморту завладеть тобой – в тебе так много того, что он презирает. В конечном итоге, оказалось неважно, что ты не умеешь блокировать сознание. Тебя спасло твоё сердце.

Гарри закрыл глаза. Если бы он не бросился спасать Сириуса, тот был бы жив… И, больше для того, чтобы не думать о Сириусе, Гарри спросил, не слишком интересуясь ответом:

– А в конце пророчества… там что-то такое… выжить в схватке…

– …суждено лишь одному, – сказал Думбльдор.

– То есть, – произнёс Гарри, страшась своих слов и постепенно погружаясь в пучину отчаяния, – это означает, что… один из нас… в конце концов… должен убить другого?

– Да, – кивнул Думбльдор.

Долгое время они молчали. Откуда-то далеко, из-за стен кабинета, доносился шум голосов – видимо, школьники уже шли в Большой зал на завтрак. Поразительно, что в мире остались люди, которые хотят есть, смеются, которые не знают и не переживают, что Сириус Блэк навсегда ушёл из этого мира. Частью сознания Гарри ещё верил: отдёрни он завесу, и навстречу шагнул бы Сириус со своим обычным, похожим на лай, смешком… Но, несмотря на это, Сириус уже был чем-то очень-очень далёким…

– Гарри, я хочу ещё кое-что объяснить, – неуверенно пробормотал Думбльдор. – Ты, наверно, недоумевал, почему я не назначил тебя старостой? Должен признаться… я решил… что на тебе и так лежит слишком большая ответственность.

Гарри поднял глаза и увидел, что по щеке Думбльдора стекает слеза.

<<< назад   дальше >>>


Copyright  © 2004-2016,  alexfl